Fondation Maeght находится между Ниццей и Антибом, но не на берегу, а на горном склоне – в
том живописнейшем месте, где Альпы подступают вплотную к Средиземному морю. За
что их справедливо и называют Приморскими Альпами :)
*
* *
Fondation находится рядом с
маленьким городком Saint-Paul de Vence (Сен-Поль-де-Ванс). Собственно,
«городком» его назвать трудно – несколько тысяч жителей, не считая туристов.
Скорее: укреплённое селение, селение-крепость. Такого рода старинные поселения по-французски
называют «villages perchés» («забравшиеся высоко деревни»), а по-русски – «каменными гнёздами». Их на
юге Франции – несколько сотен, только в Приморских Альпах – около 120. Эти
города-крепости стали появляться в 7-8 веке: чтобы защититься от разнообразных
врагов и захватчиков, жители прибрежных селений поднимались в труднодоступные
горные районы и обосновывались на каком-нибудь скалистом выступе.
Две последние фото тут - Saint-Paul-de-Vence. Интересно, что на этом же горном склоне, на
несколько километров выше, расположен другой такой же городок – Vence (Ванс). Готовясь к путешествию, поняла, что созданная
полностью по проекту Матисса часовня vaut un détour – стоит туда заехать,
как говорят французы.
* * *
Утро первого дня. Живу не в Ванс и не в Сен-Поль-де-Ванс
– слишком дорого, а в Cagnes-sur-mer (Кань-сюр-мер): малюсеньком прибрежном городке, в котором, между прочим, прожил
последние годы и умер Огюст Ренуар. От моей гостиницы до моря – три минуты.
И вот я в заветном автобусе номер 400, которым
можно доехать в оба интересующих меня места. Вот только вопрос: с чего
начинать?! Он посложнее будет, чем «быть или не быть?». Вообще-то я приехала
сюда из-за музея Маг, и очень хочется попасть туда побыстрее, – но, с другой
стороны, большая часть его – под открытым небом, стало быть, если будет дождь…
После недолгих переговоров по прямой линии с небесами решение принято: еду в
Ванс, в гости к Матиссу! Поудобнее устраиваюсь в кресле – ехать мне минут
30-35, в рот кладу леденец из сока альпийских трав - на случай, если будет
укачивать, и готовлюсь любоваться пейзажем. Наконец-то можно расслабиться.
Сначала всё идёт по плану. Немного покружив по
Кань-сюр-мер, выбираемся на основную дорогу и начинаем карабкаться в гору. Пейзаж
действительно прекрасен! Мягкие очертания гор, никакой агрессивности, горизонтальные
и вертикальные линии уравновешены – ничто не нарушает гармонию… Пиниевые и
оливковые рощи, дубы и кипарисы – и сквозь всю эту зелень то тут, то там
проглядывают красные черепичные крыши…
Человеческое присутствие. Его не так уж и много, но достаточно, чтобы
всё имело вид освоенный и очень уютный.
И тут что-то происходит. Трудно сказать, что. По
моему лицу текут слёзы. Нет-нет, я не плачу, да и с чего бы это… Просто вдруг
всё стало влажным, внутри и снаружи, и потоки эти остановить невозможно. К
счастью, можно нацепить на нос чёрные очки - солнца нет, но это неважно, они
меня хоть немного защищают от любопытных взглядов. Длится этот потоп долго,
целую вечность; всё плывёт и плавится, течёт неизвестно куда и неизвестно
откуда, бытие сливается с небытием…
*
* *
В таком расплавленном состоянии прибываю в Ванс.
Городок наимилейший.
Отдаю дань старым узким улочкам, почтенному дубу,
на ходу подкрепляю стремительно угасающие силы необыкновенно вкусным панини –
ради одного этого стоит туда вернуться! – и отправляюсь на свидание с Матиссом.
20 минут ходьбы по красивейшей дороге – но о красоте пейзажа мы уже говорили! –
и я у цели. Второй шок! Не много ли для одного дня?...
История часовни Розер (Chapelle de Rosaire de Vence) такова. В начале 1940-х годов Матисс из
Ниццы переезжает в Ванс. Он тяжело болен, в 41 году врачи находят у него, кроме
всего прочего, рак и дают от силы шесть месяцев жизни; после сложнейшей операции
он фактически прикован к постели – в вертикальном положении ему разрешено быть
не больше часа в день. За ним ухаживает медсестра, Моник Буржуа, она также
соглашается быть его моделью; она же помогает Матиссу в работе над коллажами. На
несколько лет их разлучает война, а когда они снова находят друг друга – Моник
уже не Моник, а Жак-Мари, сестра доминиканского ордена. По её инициативе из их
общения рождается замысел часовни для женского монастыря, Жак-Мари выступает в
качестве связующего звена между художником и доминиканской общиной. В течение
4-х лет он занимается исключительно этим проектом. Когда в 1951 году строительство
часовни закончено, состояние здоровья не позволяет художнику присутствовать на
её открытии.
Вот несколько фото, которые гуляют по сети, –
фотографировать там внутри посетителям нельзя. Это не музей, а действующая
часовня, просто в определённые дни и часы, в перерывах между службами, её можно
посещать.
Здесь Матиссом задумано всё – от архитектурной концепции
до деталей интерьера: витражи, выполненные им же настенные росписи, каменный алтарь,
крест на крыше, облачения для совершения службы… «Дать на очень ограниченном пространстве
идею беспредельного», преобразить «физический свет в духовный» - вот некоторые
из задач, которые, по его собственным словам, пытался тут решить Матисс. Он рассматривал
эту часовню как наиболее совершенное своё произведение, как итог всей своей
творческой жизни, своих поисков – поисков гармонии, чистоты, умиротворения.
Описывать ничего не буду – занятие это в данном
случае совершенно бесперспективное. Это нужно видеть. Ощущать. Скажу только,
что очутившись там, я очень быстро впала в состояние какого-то тихого, но
глубокого «транса»… нет, это не то слово… не могу найти подходящее… Скорее так:
никак не могла оттуда уйти. Никакой возможности. Поэтому сидела как зачарованная
и слушала рассказ гидов об истории создания часовни - сначала по-английски,
потом по-французски, потом опять по-английски…
На обратном пути прохожу через тот же «влажный»
опыт, но уже не удивляюсь. Просто становится вдруг ясно, что я – отсюда, что душа моя тут
как дома, что вообще-то ей больше ничего не нужно… Нужно только видеть эти
пихты и кипарисы, эту вечнозелёную растительность, приобщиться этому вечному! Её тут много, этой вечности, она тут как на ладони, почти физически осязаемая!
Открытость мира, и при этом – защищённость. Он
весь тут, всё раскрыто и вывернуто наружу – точно так же, как моё сердце, – и
при этом свёрнуто, сконденсировано в одну точку… В ту именно точку, где
находишься ты – обезоруженный и без боя сдавшийся, тщетно пытающийся сложить
членораздельную фразу из приходящих на ум слов: дар… благодарность… щедрость Творца…
Гораздо лучше всё это удалось выразить Фредерику
Мистралю, уроженцу этих мест, – на то он писатель и поэт: «Когда боженьку
начинают одолевать сомнения по части мира, он вспоминает, что создал Прованс».
*
* *
На следующий день – тот же автобус, та же дорога,
те же ощущения… Но всё уже мягче, привычнее… Становится всё яснее и яснее,
почему эти места – небольшой пятачок в несколько десятков километров между
Ниццей и Каннами – издавна привлекал художников и разного рода артистов. Шагал прожил
здесь около сорока лет и умер в Сен-Поль-де-Ванс; Пикассо жил и умер в Mougins (Мужен), недалеко от Канн, Боннар – в Le Cannet (Ле Канне), тоже рядом с Каннами; Николя
де Сталь – Ницца и Антиб; о Ренуаре и Матиссе мы уже говорили… Сознательно
упоминаю только художников.
Ну и вот – Fondation Marguerite
et Aimé Maeght. Возникновение
этого музея тоже связано с определённой историей. Aimé Maeght – Эме Маг – начинает свою деятельность как литограф: в 30-е годы он
открывает в Каннах типографию, специализирующуюся на произведениях искусства.
Так он знакомится с ведущими художниками своего времени, которые сначала - его
клиенты, но очень быстро становятся друзьями: Боннар, Матисс, Миро, Брак,
Леже... После войны он открывает в Париже галерею, выставляет и продаёт их
работы, поддерживает их как меценат. В горестную для него минуту они, в свою
очередь, приходят ему на помощь: в 1953 году умирает от лейкемии его 11-летний
сын, и Эме очень тяжело переживает эту утрату. По совету Жоржа Брака он решает
создать нечто, что превосходило бы боль, было бы больше смерти. Следуя
рекомендации Фернана Леже и того же Брака, Маргарита и Эме Маг отправляются в
путешествие по Соединённым Штатам, где они знакомятся с частными фондами
современного искусства, среди которых Фонд Гуггенхайма. Так возникает замысел:
создать для художников и скульпторов место, где они могли бы жить, творить и показывать
свои работы в наилучших, по словам
Брака, условиях света и пространства. Почти десять лет работы с участием Миро,
Шагала, Брака, Леже, Кальдера, Джакометти – и в 1964 году музей открывает свои
двери. Это первый во Франции частный фонд современного искусства, в создании которого
участвовали сами художники.


Как и в случае с часовней Матисса, описывать
ничего не буду, хотя сад скульптур, лабиринт Миро, двор Джакометти, мозаики
Шагала, бассейн и витражи Брака и многое другое того заслуживают. Что же
касается моих экзистенциально-эстетических (сорри за неологизм) переживаний, то
день, проведённый здесь, вписался в них самым что ни на есть естественным
образом. Гармония и умиротворение. Сначала они приняли для меня обличье
нерукотворного пейзажа, затем – вполне даже рукотворной часовни, а здесь было
одно в другом: созданные рукой человека удивительные творения, очень гармонично
существующие в нерукотворном бескрайнем ландшафте… Ощущение силы – и
одновременно покоя, мощи человека – и его малости.
*
* *
Последний раз спускаюсь по уже привычной дороге к
себе в Кань-сюр-Мер. Вокруг меня горы, впереди – море. В голове крутится что-то
вроде: жизнь в любом другом месте – ошибка. Удивляюсь абсурдности этой фразы…
Потом понимаю: здесь даже умирать не страшно - просто растворяешься в вечности,
уходишь туда, где небо незаметно сливается с линией горизонта…
КОНЕЦ…
ВЫ СКАЗАЛИ - КОНЕЦ? КОНЦЫ В ВОДУ! J
Сен-Поль-де-Ванс / Париж
октябрь 2014 – 14 августа 2015